Extraits de Архимандрит АНТОНИЙ (Медведев) :«НЕМНОГОЛЕТНИЙ СТАРЕЦ»
— ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СХИАРХИМАНДРИТА АМВРОСИЯ МИЛЬКОВСКОГО.
VIII. МИЛЬКОВО И ЕГО ДУША - БАТЮШКА [схиархим. Амвросий
Курганов]
С прибытием в Мильково - конец Батюшкиным скитаниям. Господу было угодно, чтобы
здесь о. Амвросий собрал братство, семь лет светил примером, согревал любовью
и, наконец, упокоился за алтарем малого храма.
Монастырь Мильково основан св. деспотом Стефаном Высоким в начале XV века, в
тяжелое для Сербии время. Св. Стефан был сын св. царя (князя) Лазаря
Гребляновича, убитого в Косовской битве. Он построил лавру Манасию с
несколькими скитами. Один из них (в 40 километрах от Манасии) и был - Мильково,
первоначально носивший имя Буковицы. Впоследствии Буковицу обновили покаявшиеся
разбойники братья Милько и Тодор. Отсюда, а также по имени жившего здесь
благочестивого иерея Милько, в монашестве Мелетия, - название Мильково. В свое
время этот монастырь осматривал и епископ Вениамин Севастопольский с целью
устройства русской обители, но предпочел более благоустроенную и богатую
Петковицу. Монастырь расположен под горой на берегу реки Моравы недалеко от
железнодорожного узла Лапово.
Монастырь - бедный. Маленький храм Введения заново выстроен в середине прошлого
столетия, но иконостас из нетвердого дерева, изъеденный червями, крошился уже в
наше время. Лес повырубили в мировую войну, но растет молодняк. Впрочем, земля
"моравская" весьма плодородна. Обычно здесь проживало два-три монаха серба.
Батюшка застал трех русских старых валаамцев.
Созидать нужно было и духовно и материально.
Прибывших встретила скудость во всем. Наполовину плесневелая кукуруза, один
мешок пшеничной муки, разваливавшаяся телега. Что касается Мильковской бедности
отмечу кратко, что первые годы было очень трудно, бывало, что ели чуть ли не
одну лебеду. Одевались лишь с помощью благодетелей.
Первый год в прощеное воскресение заговлялись кислой капустой (подарок
соседнего священника), так как не было ни чего более скоромного. Но Батюшка
начинает поправлять хозяйство, собирать братию; иные не выносят бедности и
уходят, другие оседают.
Приходили старые монахи российских или афонских монастырей, из первых было
побольше монахов валаамцев, изгнанных из родной обители за непринятие нового
стиля, приходила молодежь. Появились и сербы, хотя немного. Но чего это Батюшке
стоило! Скольких уход из обители пришлось ему и оплакать.
В виде крайней меры приходилось ему и самому хлопотать о переводе слишком уж
неподходящих в другие монастыри.
Но Батюшка был терпелив, своей любовью покрывал слабости, что благотворнейше
действовало и на тех, кого он покрывал, и на всю братию. Так что в Мильково
неосуждение ближнего почиталось необходимейшей добродетелью. Помню, как один
юноша, еще не вполне решившийся остаться в обители, был временно помещен
Батюшкой в комнате рабочего серба. Узнав про это, я сказал: "ну, Гриша у Мики
только ругаться научится". Батюшка вознегодовал: "Как, ты осуждаешь Мику".
"Батюшка, простите". "Иди, иди от меня, осуждение хуже блуда". "Батюшка,
простите". "Иди, иди".
А чтобы мы не осуждали, Батюшка примером учил в каждой душе искать нечто
доброе. Был, например, у нас иеромонах из Петковицы. Будучи портным, он шил без
благословения за деньги частным лицам. Батюшка боролся со злом, в конце концов
и перевел его, но нам говорил: "Да, знаешь, но он такой целомудренный".
Такое отношение к нашим немощам рождало ответную любовь. Когда перед смертью
Батюшка лежал в клинике, каждый из нас в письме старался ему свою любовь
выразить, но особенно трогательно письмо старца, чьи немощи Батюшка не раз
покрывал и про которого говаривал послушникам, что старец - мудрый (и это было
так) и что он - молитвенник. Старичок, бывало, критиковал своего игумена, но в
душе платил ему признательностью. Искренне и сердечно он писал: "Вы, Батюшка,
служили нам и отцом духовным и цементом, связующим всех овец и козлов вроде
меня во едино стадо". Его Батюшка, думается, и перед смертью вспомнил, когда
ослабевшим голосом говорил: "старичка, старичка".
Пока умножалось и отсеивалось братство, поправилось и монастырское хозяйство,
появился относительный достаток. Стали даже сами сеять пшеницу (а в начале всю
землю давали в аренду). Господь благословил монастырский виноградник, огороды.
Появились благодетели, пожертвовали одеяла, кое-что из одежды, присылали
деньги. Братство становилось на ноги.
Владыка Митрофан оценил труды Батюшки и через год по принятии им Милькова в
Лазареву субботу возвел его в сан игумена.
Этот добрый архипастырь был очень внимательным к нуждам Милькова и в тяжелые
дни стремился помочь молодому братству. Очень много сделал для обители и
занимавший в то время должность председателя Духовного суда Браничевской
епархии протоиерей Душан Миланович. Он всегда любил и почитал Батюшку, учил его
на первых порах вести монастырскую канцелярию. Когда Батюшка скончался, он
служил уже в Белграде, но по извещении тотчас отправился на погребение, и,
прибыв ночью, потребовал облачение, чтобы читать над почившим евангелие.
Работы в монастыре было много, но Батюшка помогал. Всюду заглянет, ободрит,
посоветует, а к иному подойдет и скажет: "смотри, как у нас хорошо, настоящий
монастырь: Лука иконы пишет, Сергий свинюшник мастерит. Феофанушка свечи
делает, Алеха хлеб месит".
Или в курятник заглянет, там послушник усердно чистит. Батюшка ему скажет:
"плачь, плачь, здесь тебя никто не видит"... и пойдет дальше, а тот на всю
жизнь запомнил.
А другой раз копает, полет, или сам почистит в нечистом месте.
Принял на себя Батюшка и два особых послушания: петь литургию, когда другие
заняты, и лепить монастырские печи. И то и другое вызывало кровотечение из
простреленного легкого... Прекратит Батюшка на время пение, но тяжело ему;
слушая, как
мы поем, шутя говорит: "эх, я бы вам показал". Пройдет месяц, а он опять поет.
С печками еще меньше щадил себя Батюшка; и, уж если дело начато, а вечером и
кровь пошла утром он продолжает.
Бывало, отстоит он полунощницу, часть утрени и - за работу над печной глиной.
Выходят иеромонахи из церкви, идут к настоятелю благословиться, еще в клобуке,
с мантией на руке. А он отрывается от глины с песком или от кирпичей, и полой
подрясника или передником вытирает рот и кисть руки, чтобы поцеловаться с
отцами рука в руку.
Он не только работал наравне с братией, он жертвовал для нас и столь желанным
монаху келейным покоем. Батюшки хотелось бы и почитать и помолиться наедине, но
он избрал другой нелегкий путь. Вход в настоятельскую келлию был невозбранный.
Посредников - наместника, благочинного не было. Может быть, это потому, что
Братство было небольшое, но и потому, что Батюшка все равно слишком безпокоился
за каждый наш шаг, да и чувствовал он, что, как бы мудро другой за него ни
распорядился, нам будет не доставать его любящего взгляда, его размашистого
благословения, его доброго слова. Итак, у настоятеля не было приюта для
уединения. Была келлия, в которую - повар, пекарь, трапезник, пономарь,
пастух... приходили за благословением варить, месить, стучать в доску к обеду,
звонить к вечерне, выгонять или не выгонять скотину... Сюда же шли поведать о
своих скорбях, если не успели перехватить Батюшку во дворе или на кухне.
Здесь были и книги, которые Батюшка сам нам раздавал для чтения. Здесь стояла
его довольно широкая железная кровать и тумбочка с картинками по жести,
случайные, какие нашлись в Мильково. На окнах были решетки, их спилили во время
предсмертной болезни, чтобы больше было воздуху. В углу деревянный образ
Спасителя, а другие иконы на картоне или просто бумажные... Если Батюшка в
редкую минуту и сидит здесь за книгой, для вошедшего он всегда оторвется. А
когда ему нездоровится, что бывало часто, - библия с ним под подушкой, вынет,
читает... Войдешь о чем-либо просить, хочешь по молодости на своем настоять. Он
и откроет книгу Бытия и прочтет про Авраама, как он поспорил, прося за Содомян:
ну, а если 20 праведников, а 10, а 5 ...
На стенах были и портреты убиенного Государя, Царской Семьи, Государя Кирилла
Владимировича... картинка Св. Русь, Амвросий Оптинский, владыка Антоний,
епископ Митрофан Браничевский... Открытка Великой Княгини Ольги Александровны:
"мальчик послушник смотрит через речку на церковку", и такая подходящая к
Батюшке литография Богданова-Бельского: отрок задумчиво слушает повествующего
что-то странника, с котомкой за плечами.
Родная, любимая келлия!
Сохраняя гармонию материального и духовного, он заботился, чтобы трудовая
братия, как пелось у нас в псалме, "зрила красоту Господню и посещала храм
святый его".
Не знаю, пристрастен ли я, но для меня ни с чем несравним дух Мильковских
служб; впрочем, их особенную легкость отметил уже в своем задушевном очерке и
мирянин П. С. Лопухин.
Батюшка сделал то, что мы любили эти службы и стремились участвовать в них. Для
этого и повар о. Стефан встает ночью, чтоб до литургии испечь праздничные
лепешки и успеть на клирос, хотя этого от него не требовали, для этого пастух
о. Рафаил, напасши скотину, торопится подоить корову и поспеть хоть к середине
всенощной. А старичок валаамец, привыкший к уставным службам и затем
изголодавшийся по ним, попадая в Мильково говорил: "да здесь -
монастырь"!
Батюшка чувствовал красоту Господню в богослужебном обычае, в пении, особенно -
старинном знаменном. Любил также и сербское пение.
Красоту же Господню он тонко понимал в иконописи. Батюшка особенно любил
старинную икону, знал символическое значение разных красок. Он и сам несколько
владел кистью, но в Милькове уже почти не притронулся к ней.
Зато он всей душой участвовал в иконописной работе своего духовного сына,
будущего настоятеля, о. Луки. Он радовался его дарованию - как своему,
рассказывал и писал, что вот - начали расписывать трапезную, или пишут икону
святого Саввы - Патриарху...
Внутренняя роспись нашей крохотной церкви была постоянным предметом его мыслей
и радостей: композиция Покрова, надписи на свитках у преподобных, одежда на
ктиторской иконе св. Стефана, медальоны для изображения святых царей
сербских... Походит, бывало, войдет в церковь, где в белом летнем подряснике
работает о. Лука, станет за ним, утешается: иногда, чтобы смирить - скажет
строго, а сам умиляется сердцем, смотрит, как трудится любимое чадо.
Мильково-Богородичный Введенский монастырь, как и Оптина. Батюшка горячо
заботился, чтоб в обители прославлялась Матерь Божия. По отпусте утреннего и
вечернего богослужений пели тропарь Введение, а затем шли в притвор и там,
перед нашей местно-чтимой иконой Владычицы, пели валаамским напевом
умилительную стихиру: "Не ввери мя человеческому предстательству".
Батюшка весьма почитал эту икону и говорил, что по молитвам перед нею уже были
случаи особой благодатной помощи Божией. Кажется, с 1930 г. перед этим святым
образом зажгли лампаду священным огнем, привезенным от Гроба Господня. Огоньку,
конечно, случалось и потухнуть, но с тех пор Батюшка благословил поддерживать
эту лампаду, как неугасимую. Но надо было видеть духовную радость Батюшки,
когда он встречал святыню русского народа, чудотворную икону Пресвятой
Богородицы Курскую! Всенощную начинали с таким расчетом, чтобы после первой
кафизмы выйти к Мораве. Когда икону вносили на паром, начиналось одушевленное
пение тропаря: "Яко необоримую стену". Батюшка с земными поклонами принимал
образ и нес его к церкви, совершая на ходу молебен. Богородичное Евангелие
читал наизусть.
Икону привозили ежегодно из Белграда. Пока она гостила в обители, перед нею
ежедневно совершалось акафистное пение, и Батюшка заботился, чтоб вся братия
поочередно носила икону из келлии, где она ночью находилась, в церковь.
Когда же чудотворную икону увозили в Крагуевац, он не спал, ожидая ее
возвращения, а поезд приходил ночью. Сперва Батюшка бодрствовал в келлии, затем
переходил в церковь, облачался и сидел пока не сообщат, что лошади уже на том
берегу. Тогда он шел к реке, один, или с одним послушником. Но и ночью
Владычицу встречали с трезвоном и совершали молебное пение.
Батюшка служил по большим праздникам. Тогда мы встречали его со славою. В
другие дни он со своего настоятельского места помогал пению и читал поучения, и
как читал!
Помню, прочел из Отечника о послушнике, которого хотела соблазнить дочь
мельника, и который, призвав мысленно в помощь молитвы своего отца, вдруг
очутился на дороге далеко от соблазнительницы... Прочел, сложил книгу, а я, по
своему послушанию канонарха, подхожу, чтобы принять книгу. Беру ее, но Батюшка
задерживает в руке и тихо говорит: "Видишь, что бывает за молитвы отца
духовного? Ну, да у тебя отец никудышный"... и уж таким словом себя смиренно
назвал, что я сел на место слушать кафизму весь умиленный.
Наш монах повар передавал, что чувствовал, как в церкви Батюшка всех как бы
обнимает глазами. Он же войдя однажды к Батюшке, когда тот читал правило, видел
как лицо его необыкновенно светилось.
Однажды Батюшка молился не на своем месте, а в алтаре, незаметно пройдя туда.
Подходит ко мне монах и говорит: "Смотри, Батюшка за нас молится". Мы и
впоследствии вспоминали это будничное вечернее богослужение.
К этому же монаху, когда он был послушником, подсядет Батюшка, покажет четку и
тихо спросит: что Иванушка, мельница работает? т.е. творишь ли ты непрестанную,
как мельничное колесо, молитву?
К молитве Иисусовой он всегда старался нас приучать. Некоторым давал читать из
Добротолюбия главу Никифора Уединенника или слово Исихия пресвитера
Иерусалимского о трезвении и молитве. Но, оберегая от самообольщения, говорил:
"прочти два раза, что в голове останется, останется. Больше пока не
читай".
Константинопольский дневник Батюшки испещрен словами или начальными буквами
слов молитвы Иисусовой: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя
грешного". В его книжке Нового Завета не раз подчеркнуты слова о благодатной
силе имени Иисусова.
В письме к близкой ему по духу монахине Батюшка писал: "Думается мне, что может
быть сладостнее для сердца имени Иисусова?.. Сим именем и бесы изгоняются,
сиречь страсти, по толкованию преп. отца нашего Феодора Студита, сим именем и
печаль мирская потребляется, и сердце радости о Дусе Святе исполняется, а
посему и вы и мы, здесь, давайте-ка приложим усилие, чтобы рассеянный ум наш и
разлиянный по предметам мира сего собрать бы во едино, низвести бы его в
сердце, а потом из глубины бы сердечной заставить его взывать с воплем ко
Господу, как слепец, Иерихонский: Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя грешного и
грешную".
В 1927 году, когда процесс в легких заставил Батюшку первый раз лечь в
больницу, он прислал оттуда братии чудесное поздравление к храмовому празднику
Введения все о том же, о имени Иисусовом, о молитве. В нем он желал своим чадам
приобщиться той Божественной пищей, которою и Матерь Божия питалась в доме
Господнем, а именно, непрестанной памятью о Господе.
Только аскетические наставления Батюшка давал чаще в общении наедине, или в
письме. Вообще же он соблюдал правило великого Оптинского старца Амвросия, и
жил просто. Он любил шутку, но за этой шуткой чувствовалась великая любовь.
Мильковский монах-пастух с умилением вспоминал, как, когда он, напасши скотину
в поле, где он и псалтирь изучил, возвращался в монастырь, Батюшка встречал
его, у ворот и, поощряя, говорил ему, что он на коровах въедет в Царство
Небесное. Помню: беру на дворе я благословение у Батюшки. Он пригибает рукой
мою голову: "что же ты, не знаешь, что настоятелю надо земной поклон класть"?
"Батюшка, сегодня полиелей"! (малый праздник, в который поклоны и в церкви и
настоятелю клались поясные).
"Ах ты, Господи, забыл, ну прости", - и Батюшка проворно поклонился мне до
земли.
Он называл нас уменьшительными и ласкательными именами: "Саввушка", "Иванушка",
"Алеха"; даже прозвища давал, ласково называл одного словоохотливого, но
медлительного монаха: "Бубой". А кого и полным именем называл, приласкает
звуком голоса, по лбу ладонью хлопнет, пошутит... а то и накричит, как будто
строго, а глазами смягчает, "ты, говорит, что же это, раб Божий, разве так
исполняют святое послушание... да нет, ты посмотри, что ты делаешь", а в конце
скажет: "ну, как же"! (т.е. как же мне не учить). Пойдет дальше и говорит: "ох
и наругался в волюшку".
Не даром владыка Антоний, награждая Батюшку митрой, напомнил ему, как
преподобный Серафим учил игумена Антония Бочкова быть не только отцом, но и
матерью для братии. Разве не как мать. Батюшка отдавал принесенную ему теплую
одежду другому монаху, будучи сам и слабым и хилым... Разве не как о кровных
детях, пишет о братии своему другу, описывая как такой-то праздновал, такой-то
цветет, а тот его порадовал, - и, восклицая: "милый мой отче, ведь они
преподобны"!
Потому-то не один я так вспоминаю Батюшку. Старый монах серб сразу по смерти
схиархимандрита Амвросия начал свои записки о "человеке Божием", а другой
монах, тоже серб, молодой, показывал мне толстую тетрадь, где на обложке он
Батюшку изобразил в сиянии. Этот монах, описывая Батюшкины хождения по
монастырю, утверждает, что даже кони, встречая его на конюшне, ржали особенно
радостно.
Но ни материнское отношение к братии, ни аскетизм подлинный не закрывали от
него жизнь Церкви: он болел ею, думал о ней. Это влияние владыки Антония.
Протоиерей Василий Бощановский пишет, как, кроме того, чтоб создать образцовый
русский зарубежный монастырь, Батюшку занимал другой предмет: это - Зарубежная
Церковь, церковный раскол, отчужденность некоторых пастырей от своих
архипастырей, недостаток живого общения прихода...
- Помню, говорит о. Василий, после горячей беседы на эту тему, Батюшка с жаром
воскликнул: "как бы я был рад и счастлив, если бы наступил тот светлый день,
когда я мог бы в этой скромной обители, с колокольным звоном, встречать и
принимать русских архипастырей, пастырей и благочестивых мирян, сошедшихся сюда
для духовного совета, взаимного знакомства и ободрения".
Батюшка и письмо писал владыке Антонию с просьбой устроить этот съезд. Письмо
возил протоиерей Василий Бощановский.
Батюшка любил повторять слова Достоевского о том, что инок спасет Россию, сам
всегда молился о России и, всего себя вкладывая в создание Милькова, мечтал,
все же, умереть в России, в Оптиной пустыне. Основание Братства Русской Правды
радостно приветствовал, о русском Государе с восхищением говорил, что это
единственный мирянин, за которого молятся миллионы людей.
Но он нелицемерно любил и приют